Мама принесла кастрюлю супа и попутно объяснила, что сыну нужно больше моего внимания. Я обиделась так быстро, что даже спасибо вышло каким-то служебным. Понимаю, она видит меня за тетрадями и хочет помочь, но в тот момент услышала только, что опять делаю недостаточно. Потом переливала суп и чуть не позвонила извиняться, хотя ругани ведь не было. Был мой тон. Мне приятно, что через двор есть человек, который нас накормит, и одновременно хочется хоть один вечер не получать оценку вместе с ужином. Наверное, завтра скажу про суп отдельно, а про внимание, если хватит спокойствия, отдельно.

Поймала себя на том, что проверяю реплику сына как ответ у доски: что именно он имел в виду, почему не сказал полным предложением, откуда такой тон. Ему двенадцать, а я шестнадцать лет работаю в школе и почему-то дома делаю вид, будто вижу подростка впервые. Хочу попробовать не задавать следующий вопрос сразу после первого ответа. Только не превращать это в новый воспитательный приём с ожидаемым результатом к пятнице. Даже сейчас, пока пишу, строю план, как нам разговаривать свободнее. Смешно, если смотреть со стороны. Изнутри не очень: я действительно боюсь пропустить то, о чём он всё-таки хотел бы рассказать.

К последнему уроку голос стал таким тихим, что задние парты впервые сами попросили повторить вопрос. Обычно я прошу тише их. Горло не болит по-настоящему, просто произносить длинную фразу приходится с усилием, а дома ещё два занятия у окна, где лежат тетради и всё остальное. Между ними я молчала и пила чай из термоса, хотя сын как раз решил рассказать про школьный турнир. Слушать оказалось вполне возможно без моих уточнений через каждую минуту. После ужина голос немного вернулся. Я всё равно отвечала коротко: не из обиды, не для педагогического эффекта, а потому что хотелось оставить горло в покое.